dennett (dennett) wrote,
dennett
dennett

Categories:

Jean Baudrillard

Когда-то давно я в качестве хобби переводил главы книги ‘Прозрачность зла’. Книга написана в 1990 году, но, думаю, она интересна и сегодня. Особенно любопытны и элегантны отголоски 60х. Они связывают нас с теми странными и слегка зловещими временами. Вот первая глава оттуда. Все, что здесь описано, мы наблюдаем сейчас - с некоторыми поправками, которые, кстати, весьма точно описаны в последующих главах.

ПОСЛЕ ОРГИИ

Характеризуя настоящее состояние дел, я бы назвал его временем после оргии. Оргией я называю здесь то освобождение везде и повсюду, тот непрерывный взрыв, в который превратилась современность. Освобождение политическое и сексуальное, освобождение производительных сил и разрушительных сил, освобождение женщины, ребенка, подсознательных импульсов, освобождение искусства. Принятие всех и всяческих моделей репрезентации, всех и всяческих моделей анти-репрезентации. Тотальная оргия реальности, рациональности, сексуальности, критики и антикритики, роста и кризиса роста. Мы прошли всеми дорогами производства и сверхпроизводства виртуальных объектов - знаков, сообщений, идеологий, удовольствий. Сегодня, наконец, все свободно, карты раскрыты, и все вместе мы оказались лицом к лицу с неизбежным, с главным вопросом: ЧТО ДЕЛАТЬ ПОСЛЕ ОРГИИ?
Ответ таков: после оргии остается лишь разыгрывать продолжение оргии, продолжение освобождения, остается лишь притворяться, что мы движемся в том же направлении, по нарастающей – тогда как на самом деле мы ускоряемся в пустоте. Цели освобождения уже позади, и теперь, словно кошмар, нас мучит предчувствие всех результатов, доступность всех знаков, всех форм, всех желаний.
Что же дальше? А дальше наступает эпоха имитации, и нам приходится вновь проходить – в реальности или в воображении – уже имевшие место сценарии. Эпоха реализованной утопии, реализации всех утопий, когда парадоксальным образом мы вынуждены вести себя так, словно ничего не произошло. Но поскольку утопии все же реализованы, и мы не можем больше наивно надеяться пришествие нового мира, нам остается лишь путь гипер-реализации, бесконечной иллюзии в пустоте. Мы живем в условиях повторного производства идеалов, фантазмов, образов, снов - всего, что находится отныне у нас за спиной, и что мы тем не менее вынуждены воспроизводить снова и снова с неким фатальным безразличием.

Революция, по большому счету, произошла везде и всюду, но отнюдь не так, как мы рассчитывали. Освобожденные объекты перешли в состояние чистой циркуляции – на орбиту. С определенными оговорками можно утверждать, что неотвратимым исходом всякого освобождения является воспроизводство и подпитка сетей циркуляции. Свободные объекты обречены на непрерывное обращение, и, таким образом, на все увеличивающуюся неопределенность и недостоверность.
Ничто (даже Бог) не в силах больше исчезнуть, просто умирая или заканчиваясь; вместо конца и смерти исчезновение принимает формы размножения и инфекции, насыщения и прозрачности, ослабления и вытравления, имитационной эпидемии, перехода во вторичное бытие искусственной модели. Вместо фатальной разновидности исчезновения - фрактальная разновидность распыления и всеобщей диффузии.
Ничто и никто не может больше отразиться – ни в зеркале, ни в бездне (которая, впрочем, есть лишь бесконечное самоповторение сознания). Логика вирусного распространения в сетях не является больше ни логикой ценности, ни логикой эквивалента. Вместо революции - циркуляция, замыкание ценности на себя. В системах одновременно действуют центростремительные силы и тотальное смещение центров, что приводит к внутренним метастазам. Лихорадочное порождение вирусов выбрасывает системы за их собственные пределы, обращает их против собственной логики, но не в режиме чистой тавтологии, а в режиме непрерывного накоплении мощности, фантастического роста потенциала – в режиме, превращающем бытие систем в спектакль их саморазрушения.
Все эти перипетии отсылают нас к судьбе ценности. Некоторое время назад, движимый смутным замыслом классификации, я описал трилогию ценности. Натуральная стадия потребительской стоимости (ценности-пользы), рыночная стадия меновой стоимости (ценности-обмена), структурная стадия ценности-знака. Натуральный закон, торговый закон, структурный закон - три типа организации ценности. Эти различения являются, конечно, формальными, но дело здесь обстоит так же как и у физиков, которые каждый месяц изобретают новую частицу. Одна стадия не исключает другую: они следуют одна за другой и накапливаются, порождая некую гипотетическую траекторию. Сейчас настал момент, когда в микрофизику симуляций пора добавить новую частицу. После натуральной, рыночной и структурной следует фрактальная стадия в истории ценности.
Первой стадии соответствует натуральный референт и ценность, развивающаяся в отношении к натуральному использованию мира. Второй - всеобщий эквивалент, и ценность в отношении к логике рынка. Третьей - код, и ценность в логике ансамбля моделей. На четвертой же - фрактальной или вирусной стадии – ее также можно назвать стадией иррадиации ценности - референции вообще нет, и ценность излучается во всех направлениях, по всем узлам цепей, не соответствуя ничему - согласно закону чистой смежности. На этой фрактальной стадии не существует более никакого эквивалента, ни натурального, ни всеобщего. Строго говоря, не существует никакого закона ценности. Есть лишь своего рода эпидемия ценности, метастазирование ценности, случайное ее распространение и диффузия. По большому счету нельзя уже говорить о ценности, ибо такого рода размножение и цепная реакция делают невозможным какую бы то ни было о-ценку. Ситуация эта опять напоминает физику микрочастиц: подобно тому как невозможно одновременно вычислить скорость и положение элементарной частицы, невозможно более осуществлять расчеты в терминах прекрасного и безобразного, истинного и ложного, доброго и злого. Добро отныне не перпендикулярно злу, и ничто более не располагается в обычных измерениях абсцисс и ординат. Каждая частица следует по своей линии движения, каждая ценность или фрагмент ценности сияет на мгновение на небосклоне симуляции, а затем исчезает в пустоте по своему и только своему пути, лишь случайно пересекающемуся с другими траекториями. Такова схема фрактального развития, схема нашей культуры.

В тот момент, когда вещи, знаки, действия освобождаются от своей идеи, своего языка, своей сущности, своей ценности, своей референции, своего начала и своего конца, они вступают на путь бесконечного самовоспроизводства. Вещи продолжают функционировать после полного исчезновения своей идеи, в состоянии абсолютного безразличия по отношению к собственному содержанию. И парадокс в том, что так они функционируют гораздо более эффективно.
Идея прогресса, к примеру, давно уже перестала существовать, но прогресс идет вперед. Идея богатства, поддерживавшая производство, также исчезла, но само производство преспокойно продолжается. Более того, оно еще и ускоряется, по мере потери интереса к своим изначальным целям. О политике можно сказать то же самое: идея ее исчезла, но политическая игра существует как ни в чем ни бывало, скрывая тайное безразличие к собственным мотивам и движущим силам. Телевидение работает в атмосфере полного безразличия к передаваемым образам (оно могло бы спокойно продолжить работу при совершенном исчезновении человека). Стоит предположить, что в каждой системе, в каждом индивидууме, скрывается секретное желание отделаться от своей идеи и сущности, дабы обрести свободу распространяться во всех смыслах, экстраполироваться во всех направлениях. Однако последствия такого рода разделения фатальны. Всякая вещь, теряющая свою идею, подобна человеку, теряющему свою тень – ее удел безумие и гибель.
Так начинается порядок (или же хаос) метастазы, распространения по смежности, ракового разрастания (не подчиняющегося даже генетическим кодам ценности). Так, в частности, заканчивается повсюду великая авантюра сексуальности, приключение пола – заканчивается в пользу регрессивной (?) стадии бессмертных и бесполых существ, подобно простейшим воспроизводящихся без помощи кода, простым делением идентичного. Истинно-технологические существа – машины, клоны, протезы – тяготеют именно к такому типу размножения, и, мягко и незаметно, они склоняют к нему и нас. Все современные технические проекты (биологические исследования в особенности) ориентированы на реализацию этой генетической реформы. Они смещают нас в сторону линейной и последовательной репродукции, клонирования, парентогенеза, в сторону малых холостых машин.
Эпоха сексуальной революции требовала максимума сексуальности при минимуме воспроизводства. Идеал общества клонов сегодня противоположен: максимум воспроизводства при минимуме сексуальности. Некогда тело являлось метафорой души, затем оно стало метафорой пола, сегодня же оно перестало быть метафорой чего бы то ни было. Оно превратилось в поле метастаз, в пространство цепного развертывания своих собственных процессов, программируемых до бесконечности без всякой символической организации, без всякой трансцендентной цели, в безразличной связи с самим собой – в состоянии замкнутых на себя цепей и сетевых систем.
Возможность метафоры исчезает повсюду. Подобный эффект есть результат некой всеобщей транссексуальности, последствия которой распространяются далеко за пределы пола – на все области, где различные сферы жизни теряют специфичность, и где на границах между ними начинаются процессы диффузии и взаимного заражения, вирусные процессы всеобщей неразличимости. Экономика становится трансэкономикой, эстетика трансэстетикой, сексуальность трансcексуальностью – и все это сливается вместе в одном всепроникающем и универсальном процессе. Этот процесс не позволяет одному типу дискурса стать метафорой другого, ибо для возникновения метафоры необходимо разделение зон и различение объектов. Взаимное заражение дисциплин положило конец различиям. Наступает время тотальной метонимии, вирусной по определению (в силу неопределенности). Тема вируса не есть простое расширение биологических понятий, ибо все одновременно и одинаково затронуто вирусным влиянием, цепными реакциями, случайным и неопределенным распространением, метастазой. И в этом, возможно, причина нашей меланхолии - метафора все же была прекрасна, метафора, играя на различиях и иллюзии множественных сущностей, была эстетична. Современная культура метонимии (взаимное замещение ансамблей и простых элементов, повсеместное взаимопроникновение тем) питается от всеобщего разочарования в метафорическом.

Итак, взаимное заражение всех категорий, замещение одних сфер другими, смешение жанров. Пол в результате не заключен более в сфере сексуального, но распространился повсюду. Политика не совпадает с областью политического, но заражает все вокруг: экономику, науку, искусство, спорт... Спорт как таковой также вырвался из своих собственных рамок, проникнув в деловые отношения, в секс, в политику, в общий стиль эффективности и соревнования. Все затронуто спортивным коэффициентом победы, усилия, рекорда, инфантильного превозмогания себя. Каждая область претерпевают стадию фазового перехода, в котором ее сущность расходится сначала в гомеопатических, а затем и в бесконечно малых дозах в общем растворе культуры, вплоть до момента полного исчезновения, оставляющего лишь неразличимый след, ускользающий словно ненадежная, текучая память воды.
СПИД, в свете вышесказанного, соответствует не столько избытку секса и оргазмичности, сколько сексуальной сверхпроводимости, связанной с проникновением пола во все сферы жизни, с бесконечным нагнетанием пола в самых разнообразных тривиальных его воплощениях. В подобном целом, где исчезает различие полов и, следовательно, сама сексуальность, теряется всякий иммунитет. Именно в пространстве дифракции сексуальной реальности, на фрактальном, микрологическом и нечеловеческом уровне, и развивается элементарная конфузионная химия современной чумы.
Возможно, мы храним еще память пола, подобно тому как вода хранит память бесконечно слабого раствора определенных молекул, но это уже атомарная память, корпускулярное воспоминание о предыдущей жизни; это не есть память форм и особенностей (черты лица, цвет глаз - может ли вода сохранить эти формы?) Мы все еще удерживаем некий давний, безликий отпечаток пола, некий бесконечно слабый его раствор в политическом, медиатическом, коммуникационном бульоне, и наконец, в вирусных перипетиях СПИДа.
Навязываемый нам закон есть закон смешения жанров. Все сексуализовано. Все политизировано. Все эстетизировано. Одновременно. Все приняло политическую окраску, особенно начиная с событий 1968 года: повседневность, но вместе с ней и безумие, язык, пресса и телевидение, даже желание – все политизируется по мере освобождения и вхождения в пространство коллективно-массовых процессов. Одновременно все окрасилось сексуально, все стало объектом желания: власть, знание, все интерпретируется в терминах фантазма и подавления, сексуальные стереотипы распространились повсюду. В то же время, все эстетизировалось: политика эстетизирована в зрелищах, секс в рекламе и порнографии, общие ансамбли деятельности в том, что обычно называют культурой, некой медиатической и рекламной семиологизацией, пропитавшей все и вся – культурой ксерокса. Каждая из областей достигла своей максимально возможной степени генерализации и тем самым потеряла свою специфичность, впиталась во все остальные области. Когда все есть политика, ничто не есть политика, и само слово теряет смысл. Когда все сексуально, ничто не сексуально, и пол теряет всякую определенность. Когда все эстетизировано, ничто более ни прекрасно, ни безобразно, и искусство исчезает. Это и есть апогей современности, парадоксальное состояние вещей, когда идея одновременно достигает своего полного воплощения и самоотрицается, самоуничтожается в собственном избытке, распространяясь за отведенные ей пределы. Такое состояние дел возможно обозначить одним понятийным тропом: трансполитика, транссексуальность, трансэстетика.

Нет больше авангарда – ни политического, ни сексуального, ни эстетического – который отвечал бы за способность предвосхищать будущее, и, таким образом, за возможность радикальной критики во имя желания, революции или освобождения форм. Произошла революция революционного движения. Триумфальное шествие современности привело не к желанной мечте – новому воплощению ценностей – но к рассеянию и замыканию ценностей на себя. В результате мы оказались в состоянии тотального замешательства: мы неспособны более определять эстетическую, сексуальную и политическую меру вещей.
Пролетариату не удалось преодолеть себя, о чем свидетельствуют последние полтора века истории после Маркса. Пролетариат не смог преодолеть себя как класс и тем самым уничтожить классовое общество. Возможно, причину этого следует искать в том, что пролетариат (согласно некоторым воззрениям) никогда и не был классом; что лишь буржуазия была настоящим классом, и, следовательно, только она могла преодолеть себя в этом качестве. Она, надо сказать, она проделала это весьма успешно, по пути преодолев и капитал и породив бесклассовое общество, совершенно при этом непохожее на то, что образовалось бы в результате революции и действительного самопреодоления пролетариата. Пролетариат же просто исчез. Он испарился вместе с классовой борьбой. Нет никакого сомнения, что, развивайся капитал согласно своей противоречивой логике, он потерпел бы поражение от пролетариата. Анализ Маркса остается безупречным. Маркс просто не предвидел, что капитал под воздействием такой угрозы может трансполитизироваться, перейти на орбиту, в зону, лежащую вне досягаемости как производственных отношений, так и политических конфликтов. Капиталу удалась автономия в свободно парящей, случайной и экстатической форме, в результате чего он смог сплотить мир по своему образу и подобию. Капитал (но можно ли еще пользоваться этим понятием?) завел в тупик политическую экономию и законы образования ценности: именно так ему удалось избежать гибели. Отныне он функционирует вне своих собственных целей, вне всякой референтной реальности. Инаугурационным моментом этой метаморфозы явился без сомнения кризис 1929 года; биржевой крах 1987 был лишь одним из последующих эпизодов того же процесса.
Кроме исчезновения пролетариата в теории революции существовала некогда и утопия исчезновения государства; утопия самоотрицания политики как таковой в прозрачном апофеозе общественного элемента. Политика действительно исчезла, но отнюдь не в ходе ее преодоления в социуме; она увлекла социум за собой. Мы находимся в ситуации трансполитики, политики нулевой степени – в ситуации неопределенного воспроизводства и симуляции политического. Ибо все, что еще не взорвалось и не вырвалось за свои собственные пределы, обладает правом на бесконечное возрождение. Политика никогда не перестанет исчезать, но, исчезая, она не порождает ничего взамен себя. Мы проживаем гистерезис политического.
Искусству также не удалось реализовать модернистские эстетические утопии и преодолеть свою обособленность, воплотившись в совершенных формах жизни (до этого перед искусством не ставилось задачи преодолеть себя в целостном мироощущении, ибо оно уже присутствовало в религиозном опыте). Искусство уничтожилось, не превратившись в трансцендентный ему идеал жизни, но эстетизировав всю сферу бытовой повседневности; оно исчезло в пользу чистой циркуляции образов, трансэстетики банальности. Искусство в этой своей метаморфозе даже обогнало капитал. Если решающим эпизодом политической истории мы считаем кризис 1929 года, когда капитал открыл трансполитическую эру феноменов массы, ключевым моментом истории искусства следует считать дадаистов и Дюшана. Именно с ними искусство отторгает собственные правила эстетической игры и открывает эру трансэстетической банализации образа.
Утопия пола, если под ней понимать идею самоотрицания секса, как отдельной сферы бытия и его расцвета как некой жизненной целостности, также не была реализована. К такому идеалу стремилось еще недавно движение за сексуальное освобождение: оно хотело достичь тотальности желания и его реализации в каждом из нас, в мужском и в женском началах одновременно – достичь сексуальности мечты, приять желание по ту сторону половых различий. Однако в результате сексуального освобождения сама сексуальность смогла лишь обрести новую автономию – но на этот раз лишь в качестве безразличной циркуляции знаков желания. Мы стоим на пути к транссексуальности, которая, не имея ничего общего с революционным преобразованием жизни в сексе, оказывается скорее ситуацией замешательства и промискуитета, ситуацией, ведущей к почти абсолютному сексуальному безразличию.
Не подразумевает ли успех информации и коммуникации, что социальные отношения в целом не смогли преодолеть себя в качестве отношений отчужденных? Не удваивается ли отчужденность в акте коммуникации, не умножается ли в сетях, не принимает ли алиенация форму технического безразличия сетей? Коммуникация более социальна, чем сам социум; она есть поле гиперотношений, она есть социум, перевозбужденный техниками социального. Сущность же общества в другом. Настоящее общество есть мечта, миф, утопия, форма конфликтная и противоречивая, и, в любом случае, прерывная и исключительная. Коммуникация же, банализируясь в интерфейсе, ведет социальные формы к безразличию. Вот почему не существует коммуникационной утопии. Такая утопия абсурдна, ибо коммуникация приводит как раз к неспособности общества преодолеть себя в стремлении к каким бы то ни было внешним целям. То же справедливо и по отношению к информации: избыточное знание распыляется поверхностно, случайным образом, и во всех направлениях, не требуя ничего, кроме эффективного приема и передачи. В интерфейсе стороны включены друг в друга как штепсель в розетку. «Оно» вступает в коммуникацию, замыкая собственную мгновенную цепь. Для качественной коммуникации, нужно только, чтобы «оно» циркулировало быстро – в цепях нет времени на молчание. Молчание изгоняется с экранов; ему нет места в процессе осуществления связи. Медиатические образы (также как и медиатические тексты) никогда не умолкают: они должны следовать друг за другом без разрывов. Молчание же есть та синкопа в цепи, тот провал, та легкая катастрофа, которая становится чрезвычайно важна, к примеру, в телепрограммах - такая катастрофа отмечает тревожный и одновременно волнующий разрыв, демонстрирующий, что вся передача есть лишь отрепетированный сценарий, непрерывная фикция, удерживающая нас в пустоте. Фикция телеэкрана, но также и фикция нашего внутреннего, ментального экрана, на котором разворачиваются наши внутренние образы, и за которым мы следим все с тем же гипнотическим вниманием. Одинокий зритель, во время всеобщей забастовки наблюдающий за пустым телеэкраном, станет однажды одним из самых выразительных образов антропологии ХХ века.
Tags: философия
Subscribe

  • (no subject)

    Статья - «Северная Корея и основы западной метафизики» - с размышлениями о связи картезианского демона и идеологии Чучхе. Главная тема – природа…

  • Ирак

    Как это ни тяжело признавать, Соединенные Штаты совершили не просто ошибку в Ираке, но преступную ошибку - их действия принесли другому народу…

  • Косово

    В разговоре с mike67 удалось наконец подумать нечто простое и ясное... Сербов тоже можно понять. Только не стоит их облагораживать, приписывая им…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 21 comments

  • (no subject)

    Статья - «Северная Корея и основы западной метафизики» - с размышлениями о связи картезианского демона и идеологии Чучхе. Главная тема – природа…

  • Ирак

    Как это ни тяжело признавать, Соединенные Штаты совершили не просто ошибку в Ираке, но преступную ошибку - их действия принесли другому народу…

  • Косово

    В разговоре с mike67 удалось наконец подумать нечто простое и ясное... Сербов тоже можно понять. Только не стоит их облагораживать, приписывая им…